История быта в последние годы превратилась в одно из основных направлений исторической науки, прилавки книжных магазинов забиты хорошими, посредственными и плохими книгами, посвященными проблеме быта, его влиянию на исторический процесс (например, «Повседневная
жизнь итальянской мафии», «Повседневная жизнь российских подводников» и т.п.). Историки тревожно говорят уже о «бытовом детерминизме», который пришел на смену марксистскому классовому подходу. Повесть Валерия Попова «Третье дыхание», опубликованная сначала на страницах «Нового мира» [2003, № 5-6], а теперь выпущенная отдельным изданием в «Эксмо», стала неожиданным доказательством того, что увлечение «бытовыми штудиями» охватило не только историков, но и мастеров прозы. Повесть «Третье дыхание» построена более на бытовых отношениях, чем на психологии героев. Читая ее, мы заглядываем в самые интимные, самые приватные стороны жизни героев – все без утайки рассказывает нам автор.
Вопрос о соответствии сюжета «Третьего дыхания» реалиям жизни автора, известного петербургского писателя Валерия Попова, весьма пикантен. Критики, с их менталитетом Зоила, не устояли перед соблазном порассуждать на эту тему. Не хочется думать, что Валерий Попов писал повесть о себе. Не хочется потому, прежде всего, что явленный Поповым, по словам Михаила Золотоносова, «вариант эксгибиционизма», может означать лишь наступление творческого бессилия: о пережитой трагедии так тускло, совсем по-книжному написать, будто это с другим человеком было! Называя главного героя собственным именем, а героиню – именем своей жены, автор прибегает к эпатажу, создает себе скандальный образ, который неизменно возникает у жертвы разоблачения. Увы, никто из журналистов, падких на сенсации, не интересовался личной жизнью питерского прозаика Валерия Попова, никто не заглядывал в окна его квартиры, не охотились за ним фоторепортеры, жаждущие засечь «связи, порочащие его». Ну, словом, не было ни малейшего шанса, чтобы вышла о Попове книга, сравнимая с той, что написал о президенте Ельцине отставной его охранник Коржаков. Никогда бы не появился на книжных полках бестеллер «Валерий Попов: от рассвета до заката», снабженный компрометирующими фотками. Сознавая это, сел Валерий Попов за разоблачительный труд о человеке, который совершенно случайно носит имя «Валерий Георгиевич Попов». И так безжалостен автор оказался к своему тезке, такого про него наговорил, что образ его вызывает у читателя не то жалость, не то брезгливость. Итак, разоблачение состоялось…
Главный герой, носящий имя, отчество и фамилию автора, – страдалец, чью жизнь отравляет жена-алкоголичка. Герой терпит ежедневные скандалы, ест непригодную пищу и даже бывает избит собственной женою…Описанное Валерием Поповым явление достаточно хорошо описано в литературе, затрагивающей гендерные проблемы, и известно под названием «кризиса мускулинности» ( то есть – кризис мужественности, мужского начала). Это – типаж этакого «Дон Жуана наоборот», травоядного, слабовольного, подчиняющегося мужчины. В общем, полная потеря мужской идентичности. Возможно, именно это имеет в виду герой, когда признается: «Мне уже никакая виагра не поможет». Может быть, иносказание, метафора, а может речь идет о применении чудодейственной этой виагры по прямому назначению.
Как всякий уважающий себя автор-постмодернист, Валерий Попов наполнил свою повесть скрытыми и явными цитатами, вариациями на темы чужого творчества. На тексте «Третьего дыхания» лежит тень яснополянского старца, за гипсовым бюстом которого Нонна прячет тайком от мужа купленную «маленькую». Любопытно постоянное обращение автора к повести Льва Толстого «Отец Сергий» . Всякие сопоставления с «Отцом Сергием» - не в пользу автора «Третьего дыхания», и это, как говорит известный политический деятель, однозначно. Но герою «Третьего дыхания» сюжет «Отца Сергия» нужен для того, дабы морально себя реабилитировать. Чтобы преодолеть влечение к ночной гостье, отец Сергий отрубил себе палец топором, а когда герой Валерия Попова воспылал страстью к соблазнительной «амазонке» Анжелке, он зажимает в двери палец: «Я – и.о. отца Сергия. Я. Тот, правда, отрубил пальчик в аналогичной ситуации – но я уж не чувствую себя настолько грешным. Сделал, что мог». Совершил спасительное для репутации верного мужа членовредительство и – бегом в «ночную травму»… Однако суть аналогии не в сломанном пальце. Отец Сергий – «и не герой вовсе, и не святой, а так»,- пишет Валерий Попов и также думает его тезка. Подлинная же героиня, женщина святой жизни – это родственница отца Сергия Пашенька, покорная теща пьющего чиновника, зарабатывающая на жизнь тем, что дает уроки музыки дочкам купца. В отличие от отца Сергия, Пашенька ничего в жизни не искала, не терзалась сомнениями, не укрощала своих страстей. Отец Сергий думает: «Я жил для людей под предлогом бога, она живет для бога, воображая, что она живет для людей. Да, одно доброе дело, чашка воды, поданная без мысли о награде, дороже облагодетельствованных мною для людей». Герой «Третьего дыхания» считает себя все-таки скорее «и.о. Пашеньки», то есть покорно страдающим человеком, который принимает жизнь такой, какая она дана Богом. Но есть «неувязочка». Как мы помним, в повести Льва Толстого Пашенька жертвует собой ради своих близких, живет ради них. В жизни героя Валерия Попова нет ничего подобного, в семье он – человек никому не помогающий, не способный принять важного для окружающих решения. Кстати, в квартиру на Невском семья героя переехала из купчинского захолустья благодаря Нонне, которая вообще сделала для семьи больше, чем ее вечно растерянный супруг… У героя не хватает даже решимости отправить жену Нонну на лечение, поскольку супруга этого не хочет, а ее слово для мужа – закон, он даже боится признать сам факт ее помешательства, очевидный уже для всех окружающих.
О чем эта антиалкогольная эпопея Валерия Попова?. О том, что с сумасшедшей женой жить плохо, неудобно, стало быть, в бытовом отношении…О мерзостях быта…О слабоволии, жизненной никчемности…О жутком времени пустых прилавков…Простенькие размышления автора, как хорошо и солнечно было жить в погибшей Советской стране, и как безумно тяжко в нынешней, пореформенной стране, где писатель превращается в маргинала, бегающего с жалкой кошелкой сдавать бутылки… И прав, безусловно, отец героя в его адресованном сыну-писателю упреке: «…вы затевали перестройку! Теперь – отвечай». И отвечать придется. Алкоголизм Нонны – это расплата за совместные с мужем пьянки, или если воспользоваться фразой одного из рецензентов повести, расплата за «удалые гусарские загулы, воспринимавшиеся тогда еще и как некий романтический вызов ханжеской морали». [Фоняков И. Для чего книги пишутся// СПб ведомости. 2004. 1 апреля] Странный, однако, вызов: назло ханжам алкоголичкой сделаюсь, социальный протест поражает новизной. Выходит, что нынешние «шестидесятилетние шестидесятники» все пили и пили во время проклятых тоталитарных времен, а тяжелое похмелье наступило для них уже сейчас, в эпоху пострепестроечную, когда здоровье уже не позволяет «гусарские загулы» устраивать.
Что впереди? В психушке врачи решали, куда помещать Нонну – в буйное отделение или отделение для спокойных и «один голос перевесил», чтобы не помещать в буйное. По этому поводу герой замечает: «Я всегда был за демократию». Да, демократия хороша, когда с ее помощью решается вопрос о переводе в буйное отделение психушки, но полезна ли в других жизненных ситуациях – большой вопрос.
Соученик по Институту кинематографии зовет писателя работать в крематорий «речевиком-затейником, речи произносить». Достойное применение таланта. На лечение свихнувшейся от пьянки супруги нужны деньги, и герой, писатель, а стало быть человек интеллигентный, вынужден устроиться работать сторожем – караулит вагоны с «левой» карамелью и просроченной виагрой (которая ему не поможет).. Счастливой для героя оказалась встреча с «новым русским», «бритоголовым крепышом» Бобом, который дает писателю возможность подзаработать. Причем писатель, кажется, и не сознает унизительность своего положения возле хамоватого, недалекого «крепыша». К «новому русскому», пусть и не очень удачливому, но человеку при деньгах, писатель относится с нескрываемым восхищением. «…как замирает душа на старинных центральных улицах перед скоплением темных лимузинов с нетерпеливыми мигалками! И понимаешь вроде, что не сидеть тебе в таких, не решать глобальных проблем, - но сердце сладко щемит: а вдруг?» Писатель смотрит на жизнь взглядом неудачника, который сам не верит в собственный тезис «жизнь удалась»…Жизнь удалась, но – у других, не у тебя. Удалась, к примеру у парторга «режимнейшего» предприятия, который стал «крупным деятелем шоу-бизнеса». Получив от Боба деньги, писатель мгновенно ощутил себя человеком «с весом», даже круче, может быть, чем ушедший в шоу-бизнес парторг.
Авторская речь изобилует словечками вроде «заторчал», «счас», «мильтон», «обшмонал», «просто запаришься», «мутотень», «отбрили», «пердолет», но особенно внимателен автор к звукам «трели в штанах», которые издает престарелый отец героя, об этой «трели» сказано в повести раз пять, причем каждый раз все с новыми дополнениями и уточнениями вроде таких: «Отец прервал лирические размышления мои резкой трелью в штанах». Автор явно пытается имитировать молодежный стеб, но звучат все эти словечки искусственно в сочетании с рафинированно интеллигентской рефлексией главного героя. Все увиденное и услышанное автором обретает право оказаться на страницах романа, увидел он, например, в мусорном бачке туалета «чьи-то трусы обкаканные» - и вперед, оглядел острым глазом, запомнил, описал, увековечил в прозе! Прав, пожалуй, Михаил Золотоносов, когда пишет, что «проза, сведенная к истории болезни жены и натуралистически-репартажному описанию быта, означает смерть этой самой прозы» [Золотоносов М. Дыхание чейн-стокса// Московские новости. 2003. № 28]
Сюжет повести являет собой бесконечный цикл повторяющихся эпизодов, которые ничего нового уже не добавляют. Герой открывает холодильник, обнаруживая испорченные продукты, произносит дежурную фразу «Ты, Нонна, гений гниений», затем будет обед из отравляющих организм продуктов, будет издаваемая пожилым отцом «трель в портках» (любимый автором эпизод!). Все это в конце концов становится «дурной бесконечностью», а автор снова и снова прогоняет сюжет по проторенной тропе, словно бы выпрашивая для своего героя, «и.о. Пашеньки», толику читательской жалости... Одного «круга» вполне было бы достаточно, тем более, что если кто и достоин жалости, так это - погибающая в алкогольном бреду женщина.
Русская литература даже в образах «подпольных» и «маленьких» людей являла и подлинные высоты духа и низость падений, причем для трагичности образа не требовалось ни описания жизни с женой-алгоколичной, ни сцен психиатрической клиники…Валерию Попову, несмотря на все эти атрибуты трагедии, не удается создать даже видимости сильных, переворачивающих человеческую душу чувств, перед читателем – ничем не подкрепленная претензия на психологическую прозу. Как некогда сказал яснополянский старец о Леониде Андрееве, «он пугает, а мне не страшно». Все, о чем поведал Валерий Попов в «Третьем дыхании» - не страшно. В жалкой судьбе героя-писателя не происходит преображения, нет очищения через страдания, да, собственно, нет и самого страдания, а есть просто жизненные, бытовые неудобства, которые раздражают и нервируют. Трагичности не чувствуется даже в сценах, описывающих психиатрическую клинику. В голливудских фильмах в таких случаях спрашивают: «У тебя проблемы?» У героя «Третьего дыхания» именно «проблемы» , но не трагедия. В итоге повествование начинает все больше напоминать рассказываемую где-нибудь в курилке байку: вот, мужики, была у меня такая история, жена чокнулась и в психушку загремела…Печальная, но все же байка, рассказываемая на потеху любопытствующим, подходящая под определение «черный юмор». Право, трудно усмотреть в «Третьем дыхании» ту «пронзительную исповедальность», которую приписывает повести Илья Фоняков. Исповедь и эксгибиционизм – не одно и то же. Свойственный прежним книгам Валерия Попова блеск остроумия заметно померк, и все его попытки быть небанальным и остроумным выглядят тоскливо, ерничество же – от безысходности, ощущения тупика и бессилия.
Вообще сюжет «Третьего дыхания» строится по схеме «мыльных опер» - тот же затянутый сюжет с бесконечным повторением однотипных эпизодов, многократно повторенные остроты (разве что без «приклеенного» смеха за кадром), семейная драма, подозрения в измене, сентиментальные примирения…Любопытно, но неглубоко. Такая проза, безусловно, нужна, она многим придется по душе, но все же от Валерия Попова читатель ждет чего-то более глубокого, чем затянутое описание семейных неурядиц инфантильного шестидесятилетнего литератора. Беда (или «проблема» ) в том, что герой попросту неинтересен, примитивен он в своих страхах, и непонятно, о чем свои книжки он написал (те, что Нонна украла с полки и пропила)…
Повесть «Третье дыхание» - это неудачная попытка затеять скандал, и, хотя разоблачение состоялось, сенсации не случилось, как и не открылось третьего дыхания. В общем, нерадостно подводят итоги «шестидесятилетние шестидесятники», получившие в наследство от развеселых «гусарских гулянок» нынешний пострепестроечный ужас. Но, как говорит герой Валерия Попова по имени Валерий Попов, «лучший отдых – это смена ужасов».
