ВСТУПЛЕНИЕ
ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА АЛЕКСАНДРА ЖЕЛЕЗНОГО
Бродит Призрак Коммунизма
По сердцам святым
и чёрным
Хочет снова возродиться,
Сеять, реять и
пахать.
Ай, иное! Маркс
всему виною!
Только пёхом он
не ходит -
Коммунизму не
пристало!
Конь везёт его
могучий,
Бледный, словно
Мор и Смерть.
Ай, иное! Пир убит
чумою!
Свёл я вместе
параллели,
Судный День связав
с Андреем.
Задних чисел нам
не надо -
Вставим текст
в Июньский Номер.
Ай, иное! Что это
со мною? :)
Смерть мне всегда больше виделась не с косой, а с метлой такою, из колючего терновника. Рано по утру - о, мой любимый мир - едва затеплилась твоя заря, она идет по дворам, сметая мусор человеческий, выпавший за ночь из окон, и праздничным цветом оранжевого жилета расцвечивает твой понедельник. Скошенные злаки после обмолота сносят в амбар, а мусор сносят на помойку - вот в чем здесь принципиальная разница.
Я смотрю на жизнь и ничего в ней не понимаю. И если завтра, к примеру, Грабовой и Виссарион действительно окажутся Иисусами - я пожму плечами и вновь опущу голову к земле.
Моя мама верит обоим, особенно Г.Г., потому что переться в тайгу, в город солнца - здоровья не хватит. А тут страна Григория, она повсюду, она вокруг тебя, а в ней, как при коммунизме, ни кому не надо будет умирать, не надо будет мести дворы за подачку в полторы тысячи, собирать с газонов окурки, использованные презервативы и выслушивать надменные упреки вечно недовольных жителей, в организм вольются сила и молодость и не выльются уж обратно, рассосутся кисты, нормализуется работа кишечника - кружка Эсмарха, это страшное, резиновое, грелкообразное, перекочует на антресоль и никогда не вернется назад, на свой гвоздь.
И я хотел бы, мама, чтобы так все и было, я грежу золотым веком, но…
Третий класс. Старуха с холодными глазами - наш классный руководитель. Она охаживала непослушных линейкой, а после уроков заставляла нас стамесками скрести пол. Его выкрасили дурной краской, к которой липли грязь и резиновая чернота с подошв. Мы наскребали клейкие комки и замывали вычищенный пол, который назавтра, к концу уроков, становился снова черным. И изо дня в день, я погружался под парту, в это вязкое коричневое болото, в нем увязала выданная стамеска и всякая попытка найти разумное объяснение тому, что я делаю. Еще старуха заставляла нас стричься под машинку. И даже девочка у нас одна наголо остриглась, а старуха ее и похвалила, в пример поставила. Мурзина - девочку звали. Мурзилка. Мне она нравилась. А потом вдруг - наголо.
Но того стоило, ведь старуха обещала нам на стыке тысячелетий, которых теперь и нет, которые теперь зовут миллениумами, обещала нам пришествие коммунизма. Причем, с укором таким в голосе, мол, вы-то, сучонки, потащитесь вволю, поимеете коммунизьма с его бесплатными благами, а я-то уж не дотяну, а посему - дальше звучало в голосе - скребите, скребите стамесочкой, чтоб и вам коммунизьм дармовым за раз не показался.
До сих пор вспоминаю ее со злостью, за это напрасное чувство вины, за неоплаченное, которое испытал перед ней за то, что буду хавать коммунизм полной ложкой, а она не дотянет.
И я скреб, близил светлую эру, остригся под канадку - за тридцать копеечек. Мне, такой прически ни разу не носившему, это было унизительно, в класс пришел - без волос, а словно с голой жопой. И дальше унижался - на пути к светлому будущему это мелочи. Готовились к приему в пионеры. Клятву разучивали. Старуха проверяла. И несколько раз я запнулся. Тогда старуха сказала, что в пионеры принимать меня нельзя. И мне сопливому, в слезах, пришлось перед классом извиняться и давать обещание, что немедля выучу от зубка. И было мне прощение. Прощенный, я бежал домой в припрыжку, птицы весело чирикали вслед. Я сделался вдруг очень голодный. Прощен, прощен - улыбалось высокое белое солнце. Дома я ел и смеялся…
А потом приняли всех скопом - и двоечников, и отличников. И клятвы не спросили, ни кто не подошел и не поинтересовался моей выученной от зубка клятвой, надо было просто хором повторять за вожатыми. Мы повторили и сделали ручкой. И мир стал бесцветным, я больше не выбивался в отличники, подделывал материн почерк, прогуливал, а потом приносил липовые записки, что болел. Светлое будущее с добрым коммунизмом, с улыбчивыми ответственными людьми, которые после честного трудового дня берут у великодушного государства заслуженные блага, тихо угасало, перебиралось во сны, где и по сей день вижу я, как хожу с проволочной корзинкой вдоль длинных полок и набираю разнообразные вкусности, и выхожу, и ни перед кем не виноват, никому ничего не должен.
А моя набожная прабабка на то же время, на тот стык, как
бы оправдываясь, обещала мне конец света. "Эх, деточки, не
вовремя вы родились" - говаривала она. "Мы уж пожили.
А вас и судить пока не за что. А вот Боженька придет и поставит
всех на свой суд".
Богом я себя еще в глубоком детстве до изнеможения доводил.
Начнешь молиться перед сном, как прабабушка учила, и червь внутри
тут же - матерным словом на Боженьку. Я этого боялся страшно.
Начинал про себя повторять: Бог хороший, Бог хороший, Бог хороший,
Бог хороший, Бог хороший, чтобы ни одно ругательство не втиснулось.
А лишь ослабишь, то червь вместо "хороший", словцо на
"б" или на "х" ввернет. Так и повторяешь, пока
измотанный не уснешь.
И обостренным чувством справедливости… Думал, почему котик домашний мой в тепле и сытости, а собака на цепи, на жгучем в мороз асфальте, почему папа пьяный и ест, и нож, которым он режет колбасу так страшно в его руке сидит, а мама не ест и забилась в угол. И так себя справедливостью изматывал - если шел по улице и поворачивал голову налево, то надо было потом повернуть голову и направо, чтобы справедливость восстановить, а чтобы справедливость соблюдена была и в порядке очередности поворотов головы, то следом - сначала направо, потом налево. Странно, наверное, смотрелся мальчик, крутящийся посреди улицы, как ошпаренная собака. И руки также. Если поднял правую, значит - левую следом, опять левую, и правую, наконец. Руки обижать нельзя.
И вот в младших классах я верил в коммунизм, а к восьмому не пошел в комсомол и уверовал уже в конец света. Что мне в этом будущем, если без конца света - ПТУ с насмешливыми зверенышами. А еще? Из черной ямы будущего прожорливой амебой торопилась ко мне армия, и мне совсем уж не хотелось за так, задарма, исключительно по половому признаку, отдаваться в чужие руки Родины.
Конец не пришел. Дурь выбивали преимущественно табуретами.
Но мысль о конце света тешила меня и позднее, потому как
вышеозначенный свет освещал весьма безрадостные перспективы.
Вижу, вот высветил двоих. Некогда мои знакомые. Им где-то по
20, а они: "Папик!" - "Что, мамочка?" Папик и
Мамочка, значит. Они завели себе "детишек", пока в кавычках,
потому что скромная комната в малосемейке, зарплата не ахти,
"детишек", значит - сначала свинку морскую, а потом и
свиненка к ней, ведь свинка будет скучать одна, она ведь не
может одна! Обустроили домик в коробке из-под телевизора, двухместную
постельку, туалет, тарелочки для жратвы, дверцу прорезали -
все как надо. И все бы хорошо у наших свинок, только Мамочка
чего-то ебется с каким-то таксистом, а Папик узнал, разобиделся,
хотел уйти, да куда, обратно в деревню свою говенную? И не пошел
никуда.
А вот недавно встретились на пути. Жирком обрастают - квартиру сняли, ребенка настоящего, вроде, в коляске катят.
Вот оно, ползет во всем свете. Вижу. Брак, кольцо новых родственников из которого не вырваться, домашние праздники и сцены, приплод, надо на две работы, заработать там остеохондроз, а тут лезет двойной подбородок, там выползает из-под ремня пузо, или сохнешь, желтеешь, крючишься, считая годы до пенсии, и однажды слышишь от своего выблядка, кто ты такой, чего добился, как я это повторяю своей маме, или сделать карьеру, карьерищу, реализовать все-все-все амбиции, положить на это молодость, зрелость, чтобы потом все-все было, чтобы иметь право на молодую любовницу, на какую отродясь не имел ни в молодости, ни в зрелости. Что наша жизнь? Игра. Заработал ресурсов - апгрейдился, с апгрейдом заработал вдвое больше ресурсов - как раз на новый апгрейд. А между снова вываливается - коричневая мокрота по утрам, перхоть и седина в расческе, а потом массаж простаты, утка, клизма, тьфу, бля…
И вот под 30, а у меня ни планов отступления, ни стратегических высот, ни конца света, если жизнь объявит мне войну, так я ее уже заведомо проиграл…
Детское восприятие мира, скажу я. Инфантильность, скажите вы. И будете убедительней…
Тщится моя бедная проигравшая мама. Встает раненько, идет с метлой по дворам. Возле мусорки там собачка кормилась, мама ей супы носила. А потом собачку, видно, машина ударила, долго ее не было, отлеживалась за гаражами. Но выползла - поесть. Задняя часть у нее отнялась - ноги волочились по асфальту. Через неделю такого ползанья по подмерзающей неласковой земле, по гальке, мусору, шкура и мясо с ног слезли, болтались клочьями. Вида той безножной собачки выносить совсем уж было невозможно. Мама подумала и купила за триста рублей - и даже жильцы скинулись, кому в радость ползучий кусок мяса - купила шприц с большой дозой усыпляющего - собачка была крупна.
"Ей так лучше будет. Там ей будет хорошо", - резонно рассудила мама.
Подмораживало, ты, мой любимый мир, искрился инеем в утреннем солнце. Мама покормила безножную. Отозвала за гаражи.
"Ну, давай, моя хорошая".
И достала шприц. Собака забеспокоилась, закрутила головой. Игла ткнулась в шею, но как-то неловко, выскочила с другой стороны, нанизав лишь складку шкуры. Прыснуло мимо лекарство. Собака скульнула.
А вокруг - сухая трава слежавшимися кучеряшками, камешки - все обрызгано аэрозолем изморози, даже собачьи усы.
"Сядь, моя хорошая, не шевелись".
И безножная посмотрела маме в глаза и затихла, и даже голову положила на бок, чтоб удобней. И лежала не моргая, наливаясь своим лекарством.
Потом подергалась немного, из левого глаза выкатилась слезинка, и все… А мама осталась здесь. И дальше, к мусорным бакам. Затепливался новый день…
На сером небе - белое солнце, как бронепоезд из пункта Альфа в пункт Омега. На черном хлебе земли - белая соль снега - жри и не морщись… Я жру и не морщусь…
