 Александр Медведев: Здравствуйте, Руслан Тимофеевич. Первый вопрос будет таким: когда вы начали писать? С чего все началось?
Руслан Киреев: Все началось так давно, что я даже не помню подробностей. Помню, что сначала начал сочинять, еще до школы, а уже потом научился писать. Вообще же я помню точную дату начала своего творчества. Это была моя первая публикация 12-ого октября 1958 года. Сейчас я пишу большую книгу, называется "50 лет в раю". У генерала Игнатьева есть книга "50 лет в строю", а у меня - "в раю". Там будет воссоздано пятьдесят лет творческого пути, год за годом. Первая публикация… Это были стихи, как и все мои первые книжки. А проза… В этом году исполнится сорок 40 лет моей первой прозаической публикации в "Новом Мире", у Твардовского. То были рассказы и маленькие повести.
Александр Медведев: Следующий вопрос - сталинская эпоха. Вы могли бы дать ей какую-то характеристику? Ваше ощущение того времени?
Руслан Киреев: Сталинскую эпоху я помню очень хорошо. Когда Сталин умер, нас, пионеров, всех собрали на линейку. Я тогда учился в четвертом классе, в городе Саки Крымской области. Город этот славен тем, что там лечился Гоголь. Так вот, нас собрали и объявили траур. Потом я слушал прямую трансляцию похорон. Помню, как моя бабушка, у которой я воспитывался, если я слишком громко или неосторожно что-то говорил, замечала: "Тише, и стены уши имеют". Не знаю, говорят ли сейчас так, но я хорошо помню эту фразу. Не дай Бог сказать чего неосторожно. Про культ личности я услышал уже потом, и все не мог понять - что это такое? Умер Сталин, когда мне только исполнилось одиннадцать лет, в марте 53-ого. Помню, как потом снимали памятник в Симферополе, где я тогда жил. Получилось так, что я был свидетелем того, как труп Сталина вытаскивали из мавзолея. Не в прямом смысле вытаскивали, нет, этого я не видел. Я был в командировке от автопарка, где тогда работал, и 6-ого ноября оказался на Красной площади. Как сейчас помню: была ночь, я стоял около мавзолея и видел, как слева от него солдаты копали могилу. Она предназначалась для Сталина. Так я видел подготовку к его захоронению. В моем первом романе даже была повещенная этому глава, но ее потом изъяли.
Александр Медведев: А надпись убрали уже тогда?
Руслан Киреев: Нет. Когда меняли плиту, мавзолей был закрыт какими-то нитями. Я, кстати, побывал там до этого и видел Ленина и Сталина, лежащих рядом. Копали могилу и заменяли плиту, по всей видимости, одновременно. Теперь, быть может, увидим, как убирают надпись "Ленин".
Гордий Салтыков: Переходя к теме Литинститута, было бы интересно узнать, почему вы решили поступать именно сюда? Каково было ощущать себя абитуриентом, какие были первые впечатления, какой была атмосфера ЛИТа?
Руслан Киреев: Тогда это был институт для всех пишущих в Советском союзе, причем, пишущих на всех языках, молодых пишущих. Сейчас даже трудно себе представить, что такое тогда был Литинститут, буквально все, кто начинал писать, мечтали туда попасть. Если сейчас, к примеру, на поэзию конкурс в десять человек на место, то тогда конкурс был и сто человек на место, и сто пятьдесят. Я тогда жил в Симферополе, работал в автопарке, и у меня уже готовилась к выходу первая книжка стихов (она, кстати, вышла за месяц до моего поступления, в августе 62-ого). И, естественно, я послал свои стихи, и получил ответ, что вы прошли творческий конкурс, допущены до экзаменов и должны прийти тогда-то за номером 1. Я тогда со своей девушкой гадал: почему номер 1? Наверное, потому, что занял на конкурсе первое место. Потом, когда я приехал, выяснилось, что все мы получили извещение за номером 1, потому что им в институте лень было писать, и всем ставили номер 1. Сам процесс поступления был такой же, что и у вас. Единственно что, не было этюда. Это придумал я, когда был заведующим кафедрой литературного мастерства, потому что были случаи, когда присылали не свои вещи, и так можно было проверить творческие способности абитуриента. Так же проходило собеседование, проводилось оно в том же месте, что и сейчас. Впечатление было поначалу очень тяжелое: институт возглавлял в должности ректора Иван Николаевич Серегин, обреченный человек. Он где-то облучился, у него был рак, и он доживал последние месяцы. После его смерти институт закрыли. Не из-за смерти Серегина, а по распоряжению Хрущева. Я рассказывал на семинарах, что после нас уже никого не набирали. Мы были на втором курсе - не было первого, были на третьем - не было второго и первого, потом не было четвертого, и все это дело пришло в полный упадок. Страшно пили в общежитии. Об этом хорошо написал покойный ныне Юрий Поликарпович Кузнецов, который тоже оканчивал наш институт. Все были гении, естественно, мечтали напечататься в "Новом Мире", это было тогда самое престижное издание. Единственное, что тонус тогда был покрепче, нежели сейчас. Семинары были поменьше. Нас было 13 человек, в том числе и Николай Рубцов. Руководителем семинара был Николай Николаевич Сидоренко. Я был свидетелем тому, как Рубцова открыл Слуцкий. Он пришел к нам на семинар и просил каждого прочитать по два стихотворения, а Рубцова попросил прочитать двадцать стихов, и тогда все мы поняли, что он нечто иное, чем остальные. Потом я перешел на семинар прозы к Борису Бедному, автору повести "Девчата", по которой потом был снят фильм…
Александр Медведев: А сценарий тоже он написал?
Руслан Киреев: Да, сценарий написал он же, и получилась очень интересная штука. "Девчата" был тогда культовым фильмом, и Борис Бедный опубликовал сценарий в журнале "Искусство кино". И вот однажды на семинаре открывается дверь, заходит молодая девица и говорит, что я написала о нём довольно резкую статью и пришла прочитать ее. Борис Васильевич так растерялся, сказал "ну ладно, сейчас мы закончим". Мы закончили, и она прочитала совершенно разгромную статью. Затем последовала замечательная реакция Бориса Бедного: он закурил, чего никогда не делал в аудитории, и сказал такую фразу: "Ну, вы обсудите это без меня" и ушел. Хороший был мастер, мы его очень любили. Такой вот был эпизод. Я сейчас и не берусь судить, насколько была справедлива эта статья, но девица, конечно, повела себя по-хамски. Потом Бедный ушел из института, он уже не мог сочетать писание с преподавательской работой, и умер довольно быстро, не успев закончить свой роман.
Александр Медведев: А вот вы говорите, "тонус был крепче". В чем это выражалось?
Руслан Киреев: Ну, дело в том, что тонус был крепче в самой литературе. Литература была неким единым пространством, как и Советский Союз. Если что-то появлялось - скажем, новая повесть Чингиза Айтматова, который заканчивал у нас ВЛК, или новая подборка стихов Евтушенко, или новая публикация Аксенова, - то это читали все. Не только писатели - учителя, врачи, все те, кто выписывал журналы и газеты. А сейчас появляется какая-то новая вещь, а мы о ней даже и не знаем. Тонус этот, естественно, определял и тонус Литинститута. Была текущая современная литература, появлялось новое произведение, и его обсуждали. Вот была еще одна любопытная история. У нас было три преподавателя по текущей литературе. Я был у Александра Никитича Власенко - он и сейчас жив, ему лет 90, человек весьма темпераментный, - и так получилось, что в том номере, где Твардовский напечатал мою маленькую повесть - 10 номер за 65 год, - была разгромная статья на книгу Власенко. Получилось так, что мое сочинение относится к текущей литературе, и оно тоже обсуждалось на семинаре. Александр Никитич отозвался о нем очень резко, а я как-то и не прочел, что в том же номере его так разругали. Так что тонус был высок и в литературе, и, следовательно, институте. А сейчас тонус довольно ослаблен, профессиональных писателей становится все меньше, поскольку заработать чистым литературным трудом практически не возможно. Если раньше писатель издавал книгу - не коммерческую, не детектив, а обычную книгу - и мог спокойно жить до следующего романа, то сейчас литературная жизнь сузилась до каких-то тусовок, презентаций, фуршетов, чего прежде не было. Слово "фуршет" я, например, в первый раз услышал только в постсоветское время, когда голодных литераторов стали подкармливать. Тонус был высок, не было ни одной значительной вещи, которой бы не прочитали буквально все. Впрочем, тогда и журналов было меньше и издательств (в Москве их тогда было только пять). Иными словами, тонус определялся общей литературной ситуацией. Плюс к тому. Политизированная ситуация в стране…
Александр Медведев: Главным спонсором была советская власть?
Руслан Киреев: Ну, конечно. Все были в оппозиции. В этих аудиториях звучали такие речи, что наши преподаватели приходили в ужас. Тогда уже не сажали, и литература, собственно, была оппозицией. Сейчас это легальная оппозиция, а тогда была не легальная, и самым высшим шиком было сказать, а если удастся - напечатать, нечто такое, что было запрещено. Был самиздат, в рукописях расходилось то, чего нельзя было публиковать. Евтушенко издавался тиражом 300 000 экземпляров, а сейчас он издает книжку тиражом только в 3000. Вот чем тонус определялся, в том числе и в институте.
Александр Медведев: Сейчас принято считать, что мы примерно в том же положении, что и США: у них есть какой-то набор коммерческих авторов, а большая часть серьезной литературы существует при университетах. Как вы считаете, это так?
Руслан Киреев: Абсолютно точно. Я могу подтвердить это собственным опытом и собственными впечатлениями. Когда я был в Штатах, наших, тогда еще советских писателей, пригласил к себе в гости очень преуспевающий литератор, пишущий для Голливуда, очень богатый человек. Он повез нас в свою усадьбу, долго водил нас по своему дому, потом завел в комнату и сказал: "А здесь работает моя жена, она пишет серьезную литературу, которая не дает ей денег". Но он говорил о ней с таким пиететом. Да, действительно, там писателей не коммерческого плана не было, и все удивлялись: как это у вас могут быть профессиональные поэты, люди, которые нигде не работают, и только сочиняют стихи? На Западе такое было не мыслимо. То же самое, когда мы были в Париже. Группа советских писателей встречалась с французскими, и профессиональных писателей на встрече практически не было: все они работали кто водителями, кто профессорами. Они очень завидовали нам: вот сидит человек, пишет, и не надо ему работать, он живет на эти деньги, не будучи коммерческим автором. А сейчас у нас ситуация действительно как на Западе. Мы уже догнали, и даже перегнали западный мир.
Гордий Салтыков: Хотелось бы вернуться к теме института. Как вы стали мастером, как это произошло?
Руслан Киреев: Это произошло так. 1 марта 87-ого года раздался звонок Виктора Петровича Тельпугова, заведующего кафедрой литературного мастерства. Говорит: "Я хочу с вами увидеться". Я говорю: "На какой предмет?" Он был председателем ревизионной комиссии, а я был ее членом. Я предположил: "По поводу ревизионной комиссии?" Он говорит: "Нет, по другому". Ну, я подъехал в институт, меня привели к ректору (тогда был Егоров) и предложили место. Кандидатуру мою предложил Маканин. Он уходил из института, и его спросили, кого бы он мог рекомендовать. Он назвал мое имя. А через полтора года мне предложили заведовать кафедрой литмастерства, и я проработал там около трех лет. Вот так это произошло, очень буднично.
Гордий Салтыков: Вы ожидали этого, или это было как снег на голову?
Руслан Киреев: Нет, абсолютно не ожидал, и даже не понял, зачем приглашают. Это было в 87 году, так что в марте уже будет 18 лет. Когда я стал заведующим кафедрой, я тоже приглашал сюда людей вести семинары, когда освобождались вакансии. Так же звонил, некоторые отказывались, кого-то уговаривал. Вот, скажем, Битова, того уговаривал. Он согласился, но чтобы он часто ездил, ему нужен был помощник. Нашел и помощника - Бежен, есть такой писатель. Точно так же, как когда-то звонили мне, звонил я сам.
Александр Медведев: Вы рассказывали, что все тогда считали себя на 1 курсе гениями. Сейчас тоже считают, но где-то курсу к третьему у многих настает серьезный кризис. Как все это для вас, как для человека, прошедшего всю эту систему изнутри, будучи студентом, и теперь, снаружи, как для мастера?
Руслан Киреев: Ну вот на нашем с вами семинаре, как раз на третьем курсе, я ощущаю скорее не кризис, а какой-то творческий подъем. Многие выходят с текстами совершенно неожиданными, так что у нас в этом смысле приятное исключение. Тогда тоже писали не сказать чтоб много, просто лично я очень много писал. У меня к моменту выпуска из института уже был написан роман - страшно вымолвить - в 27 печатных листов. Это 700 машинописных, "12 стульев" и "Золотой теленок" вместе взятые. Когда я его издал, то сократил на треть. Очень много писал, может быть даже больше всех на курсе. У ребят были проблемы, с чем защищаться, и эта проблема была всегда. А кризис скорее начинается на 2 курсе, он в этом плане, как мне кажется, тяжелее.
Александр Медведев: Вы говорите, что много писали. Это была дисциплина, т.е. вы заставляли себя, каждый день садились и писали?
Руслан Киреев: Нет, не днем, а ночью. Я на 1 курсе жил в комнате общежития. Жили вдвоем, соседом моим был мой сокурсник тувинский поэт Торжу Монгуш. Он вечером ложился спать, надевая почему-то шапочку, а я ровно в 12 садился писать. Писал от руки в общей тетради. В семь утра открывалась дешевая столовая, где бифштекс стоил… Ну, не больше 32 копеек. Я шел, завтракал, потом ехал в институт, садился вон за ту парту (11 ауд., последняя в правом ряду - прим. Г.С.), ставил перед собой портфель, иногда подремывал, потом ехал в общежитие и ложился спать. И спал 4-5 часов и ночью опять садился работать. Потом когда я женился, и жил уже под Москвой, у тещи с тестем, там я вставал каждый день в 5 утра и два-три часа обязательно работал. А уже потом, этот жесткий режим приучил меня я к тому, что работа должна быть ежедневной. Ни выходных, ни отпусков.
Александр Медведев: И эта дисциплина помогает?
Руслан Киреев: Да вот с одной стороны помогает, а с другой убивает. По статистике, меньше всего живут писатели-беллетристы. Вот, к примеру, Бальзак прожил 50 лет, Стивенсон - 44 года, Чехов - 44 года. Когда Достоевский умер, ему было 59 лет, а я всегда думал, что он прожил гораздо больше. Герцен, который здесь родился, умер в 58 лет. Конечно, эта дисциплина необходима. Но как сейчас писатель может так работать, когда ему надо зарабатывать на жизнь? Если он будет только писать, опубликует роман, получит свои деньги, этого хватит в лучшем случае на два месяца, а что потом? Больших романов сейчас не пишут, это очень серьезная проблема. Старики писать перестали, пишут плохо, что, в общем-то, естественно. Хотя есть исключения. Например, Катаев, который к 70 годам стал писать фантастически хорошо. А так, люди напишут свой первый роман, а потом идут работать в газету. Вот мы 10 лет назад напечатали в 3 номерах роман Антона Уткина "Хоровод", а он сейчас работает в газете, пишет там уже 5-6 лет. В этом отношении сейчас кризис. На Западе немного иначе: там человек преподает, если он, скажем, редактор. Есть при университетах мастер классы, там преподавал Евтушенко…
Александр Медведев: Бродский, Набоков…
Руслан Киреев: Бродский был поэтом при библиотеке Конгресса, у него положение было несколько иным - он уже стал Нобелевским лауреатом… Так что работать надо каждый день, но как можно работать по 5 часов в день и еще где-то служить… Я не могу привести пример, кто бы так успешно сочетал это. Проходят лучшие годы - 30-35 лет - а человек должен думать о том, как бы прокормить семью. На Западе иная социальная система. Там, даже если человек работает врачом, он может работать на одной ставке и вполне кормить семью. Чехов соединял свою врачебную деятельность с творческой, и Вересаев соединял, и Булгаков соединял…
Александр Железный: Можно ли сделать из человека писателя или писателями рождаются?
Руслан Киреев: Сделать… Сам человек может сделаться. Есть такая фраза о Валерии Брюсове, который стал все-таки классиком: "преодоленная бездарность". Он был человеком уникальным по своему интеллекту, по своей образованности и энергетике, знал много языков, в том числе и древние, а таланта ему Бог дал не много. Писателя он сделал из себя с большим трудом. Тоже рано умер, в 54 года. Все-таки надо родится с этим, и если от Бога у тебя ничего нет, то здесь никаким трудом ничего не сделаешь. А как определить, дано ли от Бога, или нет? Это очень трудно, можно ошибиться… Вот поступил Белов в наш институт на семинар поэзии ко Льву Ивановичу Ошанину, писал очень плохие стихи, еле-еле защитил диплом, а потом взял и написал "Привычное дело", которое уже стало классикой. И попробуй, определи, что у него это было. Есть и творческий конкурс, и этюды, но здесь все равно часто ошибаются. Так было с Беловым, которого чуть не отчислили, с Пелевиным, который пришел, учился у Лобанова, не доучился, ушел и никто тогда не увидел в нем будущего культового автора. Впрочем, у Лобанова он наверняка писал иначе, явно не то, с чем он потом прославился.
Александр Медведев: Так как можно определить, талантлив человек или нет?
Руслан Киреев: По тексту, по тексту.
Александр Медведев: А как именно по тексту?
Руслан Киреев: Ну, а как человек определяет, что рыба вкусная? Вкусная она и все! А как словами описать, что вкусная? Скажем, я люблю картошку. Картошка, она вкусная, а как это?
Александр Железный: То есть, что-то типа красоты - или есть она или нет?
Руслан Киреев: Ну конечно, даже скорее как деньги. На логический язык перевести это очень тяжело…
Александр Медведев: А техника?
Руслан Киреев: Нет, техника, это другое. Технику можно приобрести, а вот талант приобрести нельзя.
Александр Железный: Тогда литература - это техника или искусство?
Руслан Киреев: И то и другое. Если у тебя есть только талант… У нас на семинаре учился весьма талантливый прозаик, мой большой друг, Эдуард Образцов. Очень талантливый человек. Он знал, что талантлив, не работал, все нянчился со своим талантом, и ничего не вышло. И таких погубленных талантов очень много. Как бы ты ни был талантлив, если ты не работаешь, если ты не читаешь, если ты не пишешь, все пропадет. В истории, по-моему, нет примера, оправдывающего обратное.
Александр Железный: То есть талант - это развивающаяся личность?
Руслан Киреев: Да, да, правильно Вы сказали: в начале надо развивать личность, а творчество уже идет за личностью. В развитие личности входит весь комплекс, не только сидение за столом и чтение книг, а и большая внутренняя работа, да и вся жизнь. Это происходит и само собой. Вот Чехов, развивал он свою личность? Ну, наверное, развивал, и не только практическим выполнением, там была внутренняя творческая работа, следы ее сохранились в его письмах. Чтобы понять, как созидалась личность, надо читать письма Чехова или дневники Толстого. Там видно, как он составлял себе планы, как именно развивалась личность. Там он описывал, как с малолетства воспитывал себя. И выросла гигантская личность, просто необъятная. И там, в дневниках, запечатлено шаг за шагом, как это происходило. И не было бы такого писателя, если бы не развивалась эта личность. Достоевского устраивало личное развитие, полученное через его дело, через его так и не состоявшуюся казнь, через его каторгу. Тоже развитие личности, но не дай Бог такой ценой. Были и благополучные писатели, как Лопе де Вега, который написал невероятное количество пьес и был очень счастливым человеком. Не осталось никаких свидетельств, чтоб он страдал. Были и такие, которые жили хорошо и вкусно, и писали при этом. Вот, как Катаев. Очень цельную прожил жизнь, очень удачно и счастливо, написал в конце хорошие книги, хотя были хорошие и в начале. Бывают счастливчики. У Катаева было две макушки. Говорят, это пример удачливости. Он был участником Первой мировой войны, и снаряд попал чуть ли не в него, разлетался на 50 осколков, а он вышел целехонький. А его брат Евгений Петров был человеком, за которым смерть буквально следовала по пятам, и, в конце концов, он погиб во время войны, но не от немецкой бомбы, а от элементарной авиакатастрофы: самолет врезался в сопку. Два брата - один везучий, другой не везучий.
Александр Железный: Существует ли какая-нибудь общая техника литературного мастерства? Какие то негласные приемы, известные только мастерам?
Руслан Киреев: Да нет, у каждого есть что-то свое. Если эти приемы негласные, то откуда я могу их знать? У каждого своя методика работы, общих приемов нет, да и не дай Бог, чтоб они были. Да, Станиславский создал свою систему, но чтобы подобная система была в литературе... Чехов, к примеру, говорил так: когда пишешь рассказ, надо обязательно отбросить начало и конец, - вот вам система. Таких советов масса. Иногда взаимоисключающих. Шкловский писал о теории прозы, но когда он сам писал прозу, это было, по-моему, не очень убедительно. Теоретики прозы не очень-то подтверждали практику, и наоборот. Скажем, Гоголь тоже теоретизировал, мол, переписывать вещь надо семь раз. Почему "семь раз"? Стендаль ни разу не переписывал, он взял и сразу, начисто продиктовал "Красное и Черное" и это стало классикой. Нет такой системы, либо я ее просто не знаю.
Александр Медведев: А когда вы пишите роман, вы как-то выделяете отдельных героев, составляете список?
Руслан Киреев: Стараюсь. Вот Дюма, например, у которого было много героев, писал карточки, и когда героя убивали, он выбрасывал одну, чтобы умерший герой случайно не ожил. У Толстого есть несуразицы - в "Анне Карениной" герой появляется то одного возраста, то другого, или четверг следует за субботой: дело было в субботу, а когда герои встречаются через два дня, уже четверг. Для меня это мелочи, так что у всех по-разному.
Александр Медведев: А по поводу Рубцова, не могли бы вы рассказать что-нибудь интересное?
Руслан Киреев: По поводу Рубцова… Могу сказать, что легенда о том, что он был человеком невежественным и малочитающим совершенно неверна. Это был читающий человек, особенно хорошо он знал поэзию, особенно высоко ценил Тютчева. Я помню, в общежитии он любил петь свои стихи, эдаким речитативом. Он пел свои стихи: "В горнице моей светло" и другие. А потом вдруг начал "Девушка пела в церковном хоре" Блока, не назвав автора. Рубцова тут же обвинили: что, мол, ты выдаешь стихи Блока за свои. На что тот ответил обидчиво: "Я читал вам стихи трех великих поэтов - Блока, Есенина и себя". Он знал себе цену. Я помню здесь, в скверике Литинститута, он мне сказал: "Слушай, а Лев Толстой очень хороший писатель". С таким изумлением, удивлением. Он действительно впервые открыл для себя Толстого. Говоря о Рубцове, не отделаешься каким-то одним штрихом. Его отчисляли из института, потом восстанавливали…
Александр Медведев: А понимали, что он талантлив?
Руслан Киреев: Да, да, да. Я то понял это не сразу. Когда мы были на первом курсе в деревне и собирали картошку, он читал нам свои стихи, и на слух это было как-то не то. А через некоторое время я купил его первую книжку "Звезда полей". Как сейчас помню, это было в Подмосковье, в том поселке, где мы жили тогда с женой. Я заехал в маленький книжный магазинчик, гляжу, - Коля Рубцов, книжку издал, лежит на прилавке. Купил, вышел и стал ее пролистывать, стоя около велосипеда. Так, не отрываясь, я прочитал всю эту книжку и понял, что это грандиозный поэт. Только тогда, когда собственными глазами все это прочитал. Но первым, повторюсь, его оценил Слуцкий.
Александр Медведев: Как редактор "Нового Мира", вы можете сказать, чем отличается политика вашего журнала от политики других толстых журналов, когда вы печатаете именно молодых авторов?
Руслан Киреев: Если текст талантливый и интересный, то печатаем. Есть традиции журнала, заложенные до Твардовского. Отбор рукописей осуществляется независимо от имени автора. Вот сегодня, после нашей с вами беседы, мне предстоит очень тяжелый разговор с одним весьма именитым автором, придется ему отказывать. Он написал большой роман, долго работал… Отказывать - это очень трудно, болезненно. И сегодня же ко мне прейдет студент нашего института Пепеляев, с семинара Александра Михайлова, у нас в первом номере идет большая подборка его рассказов. Сегодня я увидел его в первый раз. А в 12 номере, к примеру, идет повесть человека, фамилию которого я знал, а вживую никогда не видел. От имени публикация совершенно не зависит. Этот первый номер - номер дебютов, там три прозаических дебюта: Пепеляев, потом некая Ключарева с повестью "Россия - общий вагон", которую она прислала нам по почте, и некий Эдуард Крылов из Америки, он прислал рассказик. Так что все читается.
Александр Железный: Сейчас принято говорить о кризисе толстых журналов. Что вы думаете по этому поводу?
Руслан Киреев: Дело в том, что у людей нет возможности выписывать журналы. Наш традиционный подписчик - учитель, врач, - просто не имеет денег на подписку. А потом, литература утратила свою роль оппозиции. Если раньше выходит новый роман Чингиза Айтматова, то читатели ищут между строк и восхищаются: "Ого, как он смело сказал, как ему между строк удалось обойти цензуру!" Вот, маленький пример, простите, о себе. Когда в 79-ом году в "Новом Мире" вышел мой роман "Победитель", то очень боялись, пропустит ли цензура. Ведь победителем, т.е. человеком, за которым будущее, был представлен умелый и тонкий карьерист. Придумали закавычить название, а потом поставить знак вопроса. И у меня до сих пор есть верстка, где "Победитель" со знаком вопроса. То есть обойти цензуру считалось высшим шиком. Это сейчас можно напечатать все, что хочешь. Ни цензуры, ни ЦК, никого. Кризис журналов определен и тем, что сейчас можно все сказать прямо, не надо облекать это в художественный текст. Поэтому читатель уже и не ищет, что там сказал Евтушенко, или Айтматов, - все можно сказать открытым текстом, и не в художественном тексте, а в газете. Конъюнктурный интерес упал, материальное положение нашей аудитории стало много хуже. Но, тем не менее, кризис не так уж и велик: "Новый Мир" выходит тиражом восемь тысяч, а скажем проза, которая печатается у нас в журнале, идет тиражом тысяча экземпляров, две. То есть, наш тираж по-прежнему в четыре раза больше, чем у некоммерческой прозы. Кризис есть по сравнению с тем временем, когда самый большой тираж нашего журнала был два миллиона семьсот тысяч.
Александр Медведев: А бизнес не поддерживает толстые журналы?
Руслан Киреев: Нет. Нас, во всяком случае, нет. Немного нас поддерживает Министерство культуры. Бизнес поддерживает проекты политического плана, газеты, телевизионные каналы. А мы живем на свои собственные средства, за счет подписчика. По-моему, и другие журналы так же. Так, в Москве не один толстый журнал не закрылся, а на периферии закрывались.
Александр Медведев: А как вы думаете, бизнес вообще не будет поддерживать литературу?
Руслан Киреев: Понятия не имею, я же не бизнесмен. Вот премии… Есть же премия "Букер", там были деньги Ходорковского. Потом есть премия "Триумф", которую поддерживает Березовский. Там, я думаю, есть элементы политики.
Александр Железный: А как получилось, что вы стали работать в "Новом Мире"?
Руслан Киреев: Позвонил мне Сергей Петрович Залыгин, предложил стать своим замом и, заодно, вести прозу. Я все пытался потом выяснить, кто же меня порекомендовал, но так толком и не знаю. Говорили, что, якобы, Солженицын. Залыгин уже умер, а спрашивать у него мне было не удобно, и я до сих пор так и не знаю, каким образом это получилось. До этого он приглашал меня в редколлегию, но я к тому времени уже состоял в редколлегии журнала "Октябрь". Предлагали и раньше, но я отказывался. Потом уже ситуация была несколько иная.
Александр Железный: Какие книги вы любите читать?
Руслан Киреев: Ну, вот вчера на ночь я перечитывал Катаева "Алмазный мой венец". Очень он интересно писал о разных писателях, под разными именами. А так, без конца могу перечитывать Чехова. Жаль только, что не достаточно времени прошло, чтобы хоть чуточку подзабыть. Дневники, письма… Причем, с возрастом приоритеты меняются. Последняя книга, которую я для себя открыл, это были дневники Швейцера. Совершенно замечательная книга! Разные книги читаю… Плюс, конечно, то, что по долгу службы. И не всегда с удовольствием.
Александр Медведев: А что у вас вызывает неудовольствие? Неталантливость?
Руслан Киреев: Иногда неудовольствие вызывает вещь, видишь, что талантливая, но не мое… Не могу на это внутренне отозваться.
Александр Медведев: И такие вещи не попадут в журнал?
Руслан Киреев: Как это не попадут? Почитайте первый номер. Там, в связи с восьмидесятилетием журнала, была анкета, и я, рассказывая, как складывались мои отношения с "Новым Миром", рассказал там такую историю. Когда печатался мой "Победитель", главный редактор прочитал его в рукописи и написал заведующему отделом прозы письмо, что это роман ему не понравился. Потом через год или полгода, когда об этом романе стали писать, он написал второе письмо, где были приблизительно такие слова: "Я перечитал этот роман, он мне по-прежнему не нравиться, но правильно сделали, что напечатали". Так вот я и пишу, что печатать следует не то, что нравится или не нравится, а то, про что понимаешь - это интересно и талантливо. Личные пристрастия здесь отодвигаются в сторону.
Александр Железный: Знаете ли вы писателей, творчество которых похоже на Ваше?
Руслан Киреев: Как-то никогда не задумывался об этом. Когда "Победитель" вышел, были какие-то подражания форме, но не очень интересные.
Александр Железный: У вас есть мечта?
Руслан Киреев: Мечта… Скорее не мечта… Мечта, это не то слово… Не кредо, не установка… Если бы меня спросили: "Чего вы боитесь больше всего?", то я бы ответил, что больше всего я боюсь пережить своих детей. Это самое страшное, что может быть. У меня было двое студентов: один, студент Костюк, заболел раком и умер в 27 лет. Другого убили пять лет назад. Даже это страшно. А так… Какие мечты? Мне было шестьдесят четыре года в декабре, о чем можно мечтать? Даже и не знаю.
Александр Железный: А чего бы вы хотели достичь в дальнейшем?
Руслан Киреев: Знаете, я в девяносто четвертом году в "Знамени" напечатал роман "Мальчик приходил", роман-эпилог, из которого становится ясно, что беллетристику автор этого романа, ваш покорный слуга, писать больше не будет. Это вызвало очень язвительную реплику критика Немзера, что, дескать, Киреев зарекся, а он обязательно будет. Тургенев, дескать, тоже был хороший писатель, тоже зарекался и писал. Но, тем не менее, я не напечатал с тех пор ни одной беллетристической строчки, писал какие-то другие книги. Хочется закончить книгу, которую я сейчас делаю, "50 лет в раю". Дело, правда, в том, что заканчиваются эти 50 лет, если считать от 58-ого, в 2008-ом. Стало быть, надо еще дожить. Такая скромная мечта.
Александр Железный: Каждое время рождает своих героев. Кого вы считаете писателем №1?
Руслан Киреев: Это Белла Ахмадулина. И в творческом плане и в человеческом, это совершенно грандиозная личность, грандиозный поэт. Мне очень обидно, что ей до сих пор не дали Нобелевскую премию. Образец безупречного поведения на протяжении всей ее жизни. Никого второго я назвать не могу.
Александр Железный: Ваша позиция: актер, зритель, режиссер?
Руслан Киреев: Зритель. Иногда приходится быть актером, как и всякому литератору. Это все же публичная профессия. А самая комфортная позиция, это зритель. Созерцание - мое самое любимое занятие. Обломов себя называл "господин де Лень", и это очень созвучно моей генетике. |
